Марина ЛАДЫНИНА.Последняя легенда

ИХ у нас было две — Любовь Орлова и Марина Ладынина. Главные советские кинозвезды. Их, таких разных, в чем-то неизбежно сравнивали, им подражали, их любили.

«Я предпочла бы, чтобы меня снимал Александров, — мечтательно вздохнула Ладынина, всю жизнь снимавшаяся только в фильмах своего мужа Ивана Пырьева. — Потому что у него было большое внимание к крупному плану, гриму, прическе. А какая женщина не хотела бы этого? А меня снимали: у меня и волосы не всегда показывали, у меня был платок на голове, у меня была куртка без плечей, сапоги без каблуков. Я играла процессы сельского хозяйства. Любови Петровне я могла позавидовать».

НО это Марина Алекссевна кокетничала. Потому что слава у обеих кинозвезд была громаднейшей. Если за Орловой страна повторяла «Широка страна моя родная», то за Ладыниной — «Каким ты был, таким остался» и «Друга я никогда не забуду, если с ним повстречался в Москве». Если Орлова училась у Владимира Немировича-Данченко, то Ладыниной восхищался сам Станиславский.

Орловой не стало более четверти века назад. А Ладынина, хоть и ушла из кино в 1954 году, периодически выходила на сцену Театра-студии киноактера и давала творческие вечера. Впрочем, последние лет двадцать Марина Алексеевна жила почти затворницей, появившись на публике лишь в 1992 году, когда в Доме кино ей вручили премию «Ника» в номинации «За честь и достоинство».

10 марта 2003-го ее не стало. Перечислять все регалии безумно популярной женщины (народная артистка СССР, пять раз лауреат Сталинской премии, лауреат Государственной премии и т.д. и т.п.) бессмысленно. И места много займет, и поколению молодому все равно об актрисе ничего не скажет. А вот для зрителей со стажем только одно название фильма с участием Ладыниной — «Свинарка и пастух» (режиссер Иван Пырьев) вызовет улыбку, восторг и восхищение. И одновременно чувство грусти. Оттого, что исполнительницы главной роли больше нет…

В 1946 году в «Правде» появилось «Постановление ЦК ВКП(б) о кинофильме «Большая жизнь». Фильм поносили почем свет стоит. Как водится, актеры и режиссер картины попали в опалу. Досталось и знаменитому Ивану Пырьеву, не имевшему к картине никакого отношения. Немилость властей он вызвал тем, что поместил на обложку возглавляемого им журнала «Искусство кино» фотографию со съемок «Большой жизни». Первым делом Пырьева сняли с поста главного редактора. А затем… Затем в его квартире раздался телефонный звонок. Трубку взяла Марина Ладынина. «Нет, товарищ Пырьев не может подойти к телефону. Что ему передать? ЧТО?! Одну минуту, он сейчас сам ответит». Оказалось, Пырьева вызывали в Кремль. На встречу со Сталиным.

Несмотря на то что вождь всех времен и народов знал и любил фильмы Пырьева, успевшего к тому времени снять и «Трактористов», и «Богатую невесту» (с Мариной Ладыниной в главных ролях), личной встречи со Сталиным режиссер не удостаивался.

Во время разговора с деятелями кино Сталин иногда останавливался и внимательно разглядывал сидящих перед ним. Затем подошел к Молотову и тихо спросил: «Который из них «Трактористы»?»

Много лет спустя сам Иван Пырьев вспоминал об этой встрече с усмешкой: «Когда Молотов указал взглядом на меня, Сталин подошел и стал рассматривать меня, как какую-нибудь картину или скульптуру. Мне стало жутковато. Тогда я тоже стал смотреть на него. Он каким-то голубеньким был. Как голубеньким? Седенький, лицо в синих прожилках, мундирчик из голубого генеральского сукна».

Судя по всему, приглашение в Кремль означало прощение. Режиссеру разрешили вновь снимать кино. И Пырьев снял один из своих самых главных фильмов — комедию «Кубанские казаки». Сам режиссер получил за нее очередную Сталинскую премию. А Марина Ладынина, традиционно исполнявшая в фильмах мужа главные роли, еще и звание народной артистки СССР.

Как и Любовь Орлова, снимавшаяся только у Григория Александрова, Ладынина работала исключительно с Иваном Пырьевым. Однако две семейные кинопары сильно раздражали окружающих. И в 1953 году председатель Госкино подписал приказ, согласно которому режиссерам запрещалось снимать своих жен.

Пырьев на тот момент как раз задумывался об очередной картине — «Испытание верности». Кандидатура актрисы на главную роль, как всегда, не обсуждалась. Подчиняясь приказу, Пырьев устроил фотопробы. И, собрав фото всех претенденток на главную роль, отнес их к начальству. С вопросом: «Они что, лучше Ладыниной?» В результате в фильме снималась Марина Алексеевна.

Картина «Испытание верности» стала ее последней работой у Пырьева. На одной из съемок режиссер встретил молоденькую актрису и вскоре стал ее мужем. А Ладынина прекратила свою кинокарьеру, перейдя в штат Театра-студии киноактера, где играла в спектаклях и ездила по стране с выступлениями.

За затворнический образ жизни актрису часто сравнивали с Гретой Гарбо и Марлен Дитрих. Ладынина категорически отказывалась фотографироваться и давать интервью. Когда одному из журналистов лет десять назад удалось-таки разговорить Марину Алексеевну, она попросила его не публиковать интервью. «Если это будет напечатано, я умру»,— сказала она. Интервью, под которое в одной довольно известной газете было отведено целых две полосы, не напечатали…

Прямая речь

— Как я узнала позже, Станиславский писал своей сестре: «Как там Ладынина? В ней я вижу будущее МХАТа». Но жизнь распорядилась иначе. В середине 30-х в Москве закрыли театры- Корша, Мейерхольда, 2-ю студию МХАТа. Многие актеры, талантливые и знаменитые, перешли в Художественный театр. Там начались свои бои, образовывались свои группировки. Станиславский говорил мне: «Этот театр уже не мой».

- Я подписала договор на главные роли с режиссером Юрием Завадским, который организовывал новую студию и должен был уехать с ней в Ростов. Но именно в тот день, на который был назначен отъезд, меня вызвали на Лубянку. Возникли проблемы с НКВД, и мне было сказано, что ни во МХАТе, ни у Завадского работать не буду. Студия уехала без меня. Я была совершенно без работы и без денег. Чтобы было на что жить, брала у знакомых постирать, ставила с домработницами спектакли. В это время и встретила Пырьева. Мы случайно встретились у общих друзей. В первый же вечер, провожая меня домой, Пырьев сказал, что любит меня и хочет, чтобы я стала его женой. И не оставил в покое до  тех пор, пока не привез в Киев на съемки «Богатой невесты».

— Из Театра киноактера меня уволили… В начале 90-х в театр с благословения наших парткомовцев пришло новое руководство, которое уволило меня по 33-й статье (за прогул без уважительной причины). Но это уже тема для другого разговора…

— Я думаю, что зрители меня полюбили за мою любовь к ним. Я не считала свою личность настолько выдающейся, чтобы всерьез думать, скажем, о написании книги. Не считаю популярность мерилом чего-то настоящего. С тех пор как меня однажды чуть не раздавила толпа, я массовые комплименты не ставлю ни во что. У меня никогда от этого не кружилась голова, я оставалась трезвой.

— Что меня спасало в жизни? Прежде всего мое чувство юмора. Когда мне бывало особенно трудно, я говорила себе: «А-а, ты думала, что с тобой этого произойти не может?» Даже в самые тяжелые периоды моей жизни не приходила в отчаяние. Раньше в ходу был такой афоризм: «Хуже, кажется, быть нельзя, а глядишь — назавтра хуже».

2003 г.

Виктория ТОКАРЕВА. Интервью

— ВИКТОРИЯ Самойловна, на ваш взгляд, это подлость, когда ты позволяешь себя любить, сам при этом не любя?

— А почему вы меня про это спрашиваете? Я что, гуру?

— У вас столько книг про любовь — вы должны знать.

— Есть один французский фильм о мужчине, который своей любовью погубил любимую женщину. Правильно ли позволять любить себя из милости? Я таких отношений не встречала. Иногда женщина, не получая того максимума, что ждет от жизни, не встречая своей великой любви, идет на компромисс и общается с человеком, которого любит вполсилы.

У меня всегда была мечта изобрести компьютер, который выдавал бы человеку его половинку. Ведь это же Бог разделил людей на две половинки, и хорошо бы появился компьютер, который помогал бы этим людям найти друг друга.

 — А разве у каждого только одна-единственная половинка может быть?

— В жизни не так много любовей, как думается молодым людям. Им кажется, что можно накрыть стол, а потом сдернуть скатерть и накрыть снова. А потом еще и еще раз. На самом деле больше, чем два-три раза, любовь человеку не предлагается.

— Говорят, влюбленность длится только три года. А потом начинается проза…

— Есть люди, которым присуще чувство семьи. А есть те, у кого этого чувства нет. Первые семьи не разрушают, для них это не органично. Я вижу много режиссеров, не желающих разрушать свои семьи, но при этом чувствующих себя свободными — и физически, и духовно — от жен. Они никому ничем не обязаны. Они — творцы и позволяют себе все, что хотят. Но семья — это то, что было, есть и будет. Это как бы их тыл, взлетная полоса, с которой взлетает их самолет. У любого самолета должен быть аэродром, откуда он отправляется в путь. Человек не может все время летать в небе, ему нужен керосин. Надо где-то отдохнуть, а потом — снова в небо.

— А как же одиночество? Считается, что оно обязательно для творца.

— К нему, как ни странно, привыкаешь.

— Человек ко всему привыкает…

— Нет. К боли не привыкает. Физической и душевной.

— Разве любовь не всегда боль?

— Нет, только если люди несвободны.

— ВАШИ книги переведены во многих странах мира, в Германии их даже изучают в школе. Значит, любовь везде одинакова?

— Да. Любовь придумана природой как самая серьезная приманка. Главная задача природы — не прекращать человеческий род. Сейчас ведь почти доказано, что жизнь есть только на нашей планете. И главная задача эксперимента, называемого жизнью, заключается в том, чтобы женщины рожали.

— Любовник, по-вашему, — это кто?

— Я думаю, что это человек, не связанный узами брака.

— Ну, это общепринятое определение. А вообще, это подарок или наказание?

— И то и другое в равной степени. Женщина, у которой не было любовников, ничего не стоит.

— Разница в возрасте между влюбленными играет роль?

— Основную. Как я сейчас понимаю, молодость — это главная ценность человека. Поскольку я не вчера родилась, то легко могу понять, что держит вместе тех или иных людей. Идут, например, старая баба и молодой мужик. Значит, он либо алкаш, либо педрила.

— А почему алкаш?

— Да это то же самое. Огромное нездоровье. Пожилая жена для него как мать, она ему необходима. А он нужен ей. Она любит его как сына, заботится о нем. И вроде как при деле.

— УБИЙСТВО, совершенное из-за любви, может быть оправдано?

— Нет, конечно. Это разновидность эгоизма — мне и больше никому. А ты что, купила? Иди и страдай.

— А купить любовь можно?

— Я с этим не сталкивалась. Не знаю. Но мужчина, который продает свою любовь, отвратительней, чем женщина. Проститутку еще можно понять. А мужика…

— Расстроившиеся отношения лучше ломать сразу или постепенно?

— Любовь не стоит на месте, она развивается. И в какой-то момент нужно либо жениться, либо расстаться. Ведь когда плод созревает, он должен родиться. Невозможно все время находиться во чреве.

— Боль при этом неизбежна?

— Она обязательна. И очень сильная. Каким было счастье, такой же будет и боль. Поэт сказал: «Была без радости любовь, разлука будет без печали». А когда любовь была серьезной, то и разлука будет такой же.

— Дети — это действительно сдерживающий фактор? Правы те, кто только из-за них не разводится?

— Такие люди только говорят, что не расстаются из-за детей. А на самом деле здесь сказывается чувство семьи. Я где-то услышала невероятную мудрость: отношение к семье передается по наследству. Вот какие отношения были у моего мужа между его отцом и матерью, так же он строил и модель нашей семьи. И как бы я себя ни вела, он знал, что наша семья не может быть разрушена. И я знала.

Я очень рада, что не разрушила свою семью, потому что у моей дочери есть отец, а он ведь нужен человеку в любом возрасте. И у моих внуков есть родной дед. Кровная связь очень важна. Без нее — одно притворство.

Галина ВИШНЕВСКАЯ. Интервью

Встреча с Галиной Вишневской состоялась в сентябре 2002 года, когда в Москве открылся Центр оперного искусства...

-КОГДА называют ваше имя, то обязательно прибавляют «великая», «выдающаяся». Вот и Центр открыли вашего имени. Не чувствуете себя живым памятником?

— Я об этом не думаю. Какой там памятник? Когда меня называют великой, я не слышу. Я с самого начала знала себе цену, поэтому воспринимала и воспринимаю все совершенно спокойно. У меня довольно высокая планка, ниже которой я никогда не опускаюсь.

— ВЫ согласны с тем, что Мариинский театр на сегодняшний день победил Большой?

— Я не хочу думать, что между ними шла борьба. Соревнования бывают на стадионах, когда сантиметром можно измерить, кто дальше прыгнул. А искусство измерить нельзя. Большой есть Большой. Во все времена это был, есть и будет особый театр. Относиться к нему иначе как к национальному достоянию нельзя. Мариинский же в мое время был унижен. Будто бы специально, как и сам Ленинград, превращенный чуть ли не в руины. Но театр, как и город, выстоял, он жив. Я обожаю Ленинград — уникальный, ни на что не похожий город. Ленинград — это моя жизнь. Он меня вырастил, воспитал. У меня ведь никого не было, кто бы мною занимался. Семья была простая: бабушка — неграмотная, дед — рабочий. У них я и жила. И именно красота города дала мне то, что я имею. Самая дорогая моя награда — медаль «За оборону Ленинграда».

— Я слышал интересную историю о том, как в коммуналке, куда вы вселились в детстве, от прежнего жильца-адмирала остался рояль. Стали бы вы той Галиной Вишневской, которую знает весь мир, без этого рояля?

— Я была тогда настолько тупа, ленива и упряма, что ни разу к нему не подошла. Некому было меня бить поленом по голове. Так что никакой роли наличие рояля не сыграло.

— Но то, что с человеком происходит, зависит от него или от судьбы?

— «Что кому суждено, с тем то и приключится». Так, кажется, говорится в «Фаусте»?

— Это ваше любимое изречение?

— Мое любимое: «И это пройдет». Что мудрее можно придумать? А еще прочла у Цветаевой: «Дать можно только богатому и помочь можно только сильному. Вот опыт всей моей жизни». Страшно, да? Тем, насколько верно замечено. Если у вас есть возможность помочь и вы помогаете слабому, его это не спасет. А вот человека сильного вы лишаете возможности окрепнуть и, встав на ноги, спасти множество людей. Это жестокие законы жизни.

— КОГДА я звонил вам домой, то попал на Мстислава Ростроповича, который сказал, что вы на занятиях, а он сам через час улетает в Китай и Японию. Это, наверное, и есть идеальная семья? У вас ведь и поругаться-то времени нет, а вот соскучиться запросто можно.

— Конечно. Мы всю жизнь так прожили. Если бы не гастроли, мы бы, наверное, давно разошлись. Вытерпеть друг друга двум таким темпераментным характерам, как у нас, очень сложно. Изо дня в день мелькать друг у друга перед глазами… Можно сойти с ума. А так улетел — слава Богу. А через несколько дней звоню: «Ну как ты там?» Уже скучаю.

— Один из друзей вашей семьи — Александр Солженицын. Что вы думаете о книге Войновича о нем? Многие считают, что писателем двигала зависть по отношению к более знаменитому коллеге.

— Не думаю. Я знаю Войновича, он талантливый. Знаете, когда человек становится очень знаменитым, каким стал Солженицын, появляются такие книги. Став великим, надо быть готовым к тому, что тебя начнут цеплять. Может, кто и про меня напишет такую книгу, не приведи Господь. Я считаю, что всегда надо сохранять только одно — уважение к человеку.

— Сейчас все носятся с национальной идеей, которая якобы должна спасти Россию.

— А где ее взять-то? Выкопать, что ли? Жить надо по законам. Божьему и Конституции. Надо добиваться выполнения законов, невзирая на лица. Возьмите Англию. Там равны все — и королева, и последний бомж, сидящий на лужайке со своей бутылкой. Я однажды летела из Парижа в Лондон. И взяла с собой маленькую собачку, размером с ладонь. А тогда как раз объявили карантин и нельзя было ввозить животных. У меня в аэропорту работал знакомый, которому я сказала: «Что вы ерундой-то страдаете? У меня собака маленькая, я ее за пазуху положу, никто и не заметит». А он мне ответил: «Мадам, никогда так не делайте. Потому что, если в Лондоне узнают, что вы прилетели с собакой, ее немедленно усыпят, а экипаж уволят без права дальнейшей работы в авиакомпаниях. И будь на вашем месте королева, с ней поступили бы точно так же». Вот это закон! И я считаю, что любой гражданин государства должен отвечать по нему в равной степени. А как иначе?

— Когда у нас так будет?

— Думаю, не скоро. Нас просторы наши бескрайние мучают. Мужик с перепоя выходит, хочет начать работать, открыл дверь, смотрит: до леса все мое, после леса — мое. Он сел и задумался, глядя в эту даль. А у европейцев все маленькое, все на вес золота. У нас нет страха помереть с голоду — в тайгу пойду, кедровых шишек наберу. А за границей такой уверенности нет. Вот они и вынуждены работать. А наш где-то что-то украдет, как-то перебьется… Это и формирует его характер. Нищему ничего не жалко. Чего не отдать последнюю рубаху, если все равно холодно?! И хлебом можно поделиться, если ты все равно голодный и буханкой дела не исправишь. А вот когда у тебя есть достаток, попробуй у такого чего попросить! От богатого мало что получишь.

Марк ЗАХАРОВ. Интервью

МАРК ЗАХАРОВ (художественный руководитель театра «Ленком», народный артист Советского Союза, лауреат Государственных премий и прочая, и прочая, и прочая) давно стал фигурой знаковой.

МЫ ПОЗНАКОМИЛИСЬ с Марком Анатольевичем несколько лет назад. Меня предупреждали, что он всегда называет всех только по имени-отчеству и критически визирует интервью.

 Я представлял себе строгую секретаршу перед высокими дверьми его кабинета. «Разочарования» начались сразу же. Вход свободен. Называл меня просто по имени. Завизировать текст не просил. Но вечером раздался звонок: «Игорь Викторович, это Марк Анатольевич. Ну, тот, с кем вы сегодня встречались. Не могли бы вы показать мне текст? Нет, это, конечно, ваше право, но все-таки».

— Какой у вас кабинет большой.

— Да, но у Михал Андреича Суслова все же побольше был.

 — К вам так просто войти — даже секретаря нет.

— Надо мне, наверное, рамку, как в аэропортах, поставить на входе, чтоб пиетет был.

 МАЛО кто знает, но появлению будущего режиссера на свет неожиданным образом способствовала… пагубная страсть к спиртному безвестного воронежского сапожника.

«Отец рассказывал мне, — вспоминает Захаров, — как в неполные шестнадцать лет ему страстно захотелось участвовать в великих сражениях. Все его братья и отец (мой дед) погибли на фронтах империалистической бойни «за Веру, Царя и Отечество». Когда же в Воронеже зазвучали призывы к вступлению в ряды Добровольческой армии, отец принял чрезвычайно легкомысленное решение усилить ее собственным присутствием. Он ринулся к сапожнику и заказал себе сапоги. (Воевать в Добровольческой армии без сапог считалось неприличным.) 

Сапожник попросил зайти через три дня, но к исходу назначенного срока неожиданно напился и сшил сапоги на два размера меньше. Вместо того чтобы радоваться, отец горько плакал, сапожник извинялся и обещал через два дня исправить положение. Однако, к счастью для меня, моей жены, моей дочери, моих друзей и всех поклонников моих спектаклей, обещание свое не выполнил и безнадежно запил. 

За это время военно-революционная ситуация в стране изменилась к лучшему, и в Воронеж вступила Конармия под командованием Семена Михайловича Буденного, куда можно было вступать в какой угодно обуви, в том числе и босиком. Отец не преминул воспользоваться счастливой возможностью. После этого он успешно участвовал в героическом отражении третьего похода Антанты и в дырявых ботинках громил хорошо оснащенную армию Пилсудского, был ранен, болел тифом, не подозревая при этом, что главная радость его ждет впереди. В 1931 году он встретил мою мать, которая согласилась родить ему сына осенью 1933 года».

В театральное училище Захаров поступил со второй попытки. И то лишь после того, как безуспешно пытался стать студентом Московского инженерно-строительного института.

 «Я находился под сильным влиянием своей матери, бывшей актрисы, актерская судьба которой не сложилась, — вспоминает Марк Анатольевич. — Мать рассказала мне об ужасах этой профессии и велела стать инженером. Я не мог ее ослушаться и подал документы в МИСИ им. Куйбышева. Однако недобрал необходимого количества баллов на престижный факультет, после чего приемная комиссия предложила мне зачислиться на другой, непрестижный. «Водоснабжение и канализация». Я очень огорчился. И тогда мать неожиданно передумала, увидев вещий сон, рассказала о необыкновенных радостях актерской профессии и велела отнести документы в театральный вуз».

По окончании ГИТИСа ни один московский театр не захотел принять выпускника в свою труппу. Театральная карьера Захарова началась в Перми, где за 690 рублей в месяц молодой актер играл маленькие роли смешных людей, подражая, как он сам говорит, манере Георгия Вицина. Параллельно с работой в театре Марк Анатольевич пишет детские сказки, стихи, рисует карикатуры и пробует ставить спектакли. Неизвестно, как бы сложилась дальнейшая судьба замечательного режиссера, если бы не настойчивость его супруги, актрисы Нины Лапшиновой, заставившей мужа вернуться в Москву.

Началом его звездного пути стала постановка спектакля «Доходное место» в Театре сатиры. Однако путь этот, как и положено, был очень непростым. Даже Татьяна Пельтцер, в будущем любимейшая актриса Захарова, выслушав рассуждения молодого режиссера о новом спектакле, не удержалась от замечания: «И чего это вы в режиссуру-то подались? Как только человек ничего не умеет делать, так сразу в режиссуру! Чего ради? Писали бы лучше свои юмористические рассказы!»

Премьера «Доходного места» состоялась в 1967 году. В Театре Cатиры он поставил спектакли, жанр которых сегодня принято называть мюзиклом: «Темп 1929» и «Проснись и пой!». О Захарове заговорили.

 Однако занять нишу «молодого и многообещающего» ему помог… секретарь ЦК КПСС по идеологии Михаил Суслов. После запрещения «Доходного места» Захаров по приглашению главного режиссера Театра им. Маяковского Андрея Гончарова начал работу над спектаклем «Разгром» (по одноименному произведению Александра Фадеева), который после одного-двух показов на публике постигла участь «Доходного места». Вдова Фадеева, знаменитая актриса Художественного театра Ангелина Степанова, позвонила Суслову и попросила его прийти на «Разгром». Всесильный «серый кардинал» посмотрел спектакль и остался доволен.

 А на следующий день в «Правде» появилась статья о «большом идейно-политическом успехе театра и зрелой режиссуре М. Захарова».

— Марк Анатольевич, вы как-то сказали, что после спектакля «Разгром» у вас пропало чувство страха. Вообще?

— Нет, не могу сказать, что я очень храбрый человек. Да я и не был в особых экстремальных ситуациях, чтобы себя проверить. Кроме разве что провоза запрещенной литературы — Бердяева, Флоренского, Мережковского, Ахматовой и Мандельштама — через таможню. Но, помню, сердце стучало, валидол принимал. Это, пожалуй, был самый смелый поступок в моей жизни. Поэтому не знаю: случись пожар, брошусь я спасать кого-то или нет? Или если кто-то будет тонуть, найду ли я в себе силы прыгнуть в воду? Но если говорить о чисто профессиональном страхе, то он исчез. Я за свою жизнь получил столько ударов, что адаптировался к ним.

УДАРЫ судьбы не только закалили Захарова, но и научили его правилам общения с властью. Так, после громадного успеха спектакля «Юнона» и «Авось» его, нового руководителя Театра им. Ленинского комсомола (именно так назывался в советские годы популярный «Ленком»), вызвали в Московский горком партии. Судя по решимости властей, в партийных кабинетах была решена не только участь спектакля, но и самого худрука.

«Накануне заседания бюро МГК КПСС, — вспоминает Захаров, — нас трогательным образом посетил с коротким секретным визитом один из помощников В. В. Гришина (тогда фактически хозяина Москвы. — авт.). Он очень быстро и замечательно объяснил мне, как надо вести себя на заседании бюро. Оказывается, надо обязательно немного попятиться, признать некоторые ошибки, но потом стоять как скала. Упереться и ни в коем случае не признавать за собой каких-либо серьезных просчетов, нельзя также публично клясться в любви к партии и ее высшему руководству — сотрут в порошок».

Захаров тогда отделался выговором, а «Юнона» и «Авось» — и поныне — один из самых посещаемых спектаклей «Ленкома». Марк Анатольевич вспоминал, что, выйдя из кабинета Гришина, так развеселился, что подошел к секретарше московского градоначальника и попросил разрешения… «позвонить вдове». Юмор Захарова никто не понял, но позвонить разрешили.

— МАРК Анатольевич, вам за многое сегодня стыдно?

— Стыдно, что потерял зря много времени. Можно было успеть больше прочесть, немножко раньше поумнеть.

— А вы когда поумнели?

— Когда вернулся из Перми в Москву.

— А истину, что счастье не в деньгах, когда поняли?

— (Заговорщицки.) Если совсем честно говорить, а последние лет десять я стараюсь не врать, я бы не сказал, что так уж уверен в этом. Все говорят: главное — здоровье, здоровье не купишь. Но ужас или — не знаю — могущество нашей цивилизации в том, что за деньги можно купить себе несколько лет жизни. Лужков проспонсировал мою операцию на сердце, и поэтому мы сейчас с вами беседуем. А так я должен был несколько лет назад уйти в мир иной. Сегодняшняя медаппаратура и медикаменты, которые некоторым врачам даже запрещают называть пациентам, так как они слишком дороги, продляют жизнь. С помощью денег можно принести счастье или достаток тем людям, которые находятся на грани тяжелого существования. Я ко всему научился спокойно относиться — ко всем ужасам, которые вижу по ТВ. Но все-таки, когда я вижу, как человек останавливается у мусорного бачка, на меня это действует угнетающе.

— Вы мечтать любите? Или вы реалист?

— Последнее время я… Знаете, я всю жизнь провел в разного рода мечтаниях. И последнее время меня стало пугать, что количество мечтаний резко уменьшилось. Все-таки за 70 лет перевалило — может, это и естественно.

— Возраст — для вас болезненная тема?

— Это тяжело. У вас дети есть?

— Нет еще.

— Когда появятся и достигнут 4-летнего возраста, начинайте учить их иностранному языку. 3–4 языка будут знать. А мне вот сейчас выучить язык иностранный… Я тут попробовал, так у меня сразу давление поднялось. Я знаю 28 английских слов, которых мне вроде хватало. Но захотелось улучшить. Начал с неправильных глаголов — давление и подскочило. В результате решил, что останусь в пределах тех знаний, которые получил в школе.

— А чему бы вам хотелось научиться сейчас?

— Очень бы хотелось язык освоить. Если мне встречается какой-нибудь араб, недавно переехавший в Европу, я нахожу в нем единомышленника. В том смысле, что я его понимаю. А техника… К сожалению, с нею я не дружу. Когда коммунальные платежи осуществляю, то на калькуляторе просчитываю, сколько должен платить, а потом подлым образом в столбик это от руки пересчитываю. Как правило, у меня не сходится.

ГОВОРИТЬ о Захарове и не сказать о его взаимоотношениях с властью невозможно. Характер контактов Марка Анатольевича с сильными мира сего с тех времен, когда его спектакли запрещались, кардинально изменились. В свое время он занимал сторону президента Ельцина (сжигание партийного билета в прямом телеэфире и призывы к выносу тела Ленина из Мавзолея — едва ли не самые популярные постановки Захарова вне сцены и кино), был одним из тех, кто активно поддержал выдвижение Владимира Путина.

— Считается, что художник и власть — две вещи несовместные. У вас, судя по всему, иная точка зрения?

— В нашей стране взаимоотношения власти и интеллигенции — очень непростой вопрос. Антон Павлович Чехов считал, что художник ни в коем случае не должен принимать участия в политике. Но Чехов не дожил до октября 1917 года, и неизвестно, как бы он повел себя после переворота. А другой русский гений, Иван Бунин, тоже поначалу считавший, что творчество и политика — две вещи несовместные, все-таки написал «Окаянные дни» и высказал свое отношение к ситуации в России.

Сам Захаров, если проследить его интервью за несколько лет, свое отношение к ситуации в России неоднократно менял. И считает, что ничего постыдного в этом нет.

«Изменять собственные воззрения и убеждения бояться не стоит, — говорит он. — Как не стоит и путать значение слов «измена» и «изменение». Когда я учился в третьем классе, то буквально урыдался на спектакле о Павлике Морозове. А сейчас, высушив слезы, думаю не только о нем, а о безвестном человеке, которому однажды надоели мешающие нормальной езде полозья, и он изобрел колесо. А его ведь тоже считали предателем отцовских традиций. Слава богу, что он не испугался критики».

Марк Анатольевич к критике тоже относится спокойно. Хотя говорит, что, как и все нормальные люди, радуется, когда его хвалят, и огорчается, когда ругают.

«Знаете, я, право, доверчивый человек, — говорит он. — Только крайние формы лести меня отрезвляют. Например, когда мне говорят, что я очень хороший режиссер, этому человеку я, как правило, верю. Хотя это не значит, что он так думает. Однажды мне одна женщина сказала: «Была в галерее у Шилова. Замечательная галерея. Но лучшее, что там есть, — ваш портрет на третьем этаже». Вот тут у меня хватило ума понять, что она со мной не очень искренна».

 — Марк Анатольевич, а вам легко жить?

— Очень трудно ответить на этот вопрос. С одной стороны, мне вроде грех жаловаться. Я все-таки занимаюсь любимым делом, и что-то хорошее мне сделать удалось и в «Ленкоме», и в телережиссуре. С другой стороны, так хочется счастья, а оно приходит такими короткими мгновениями и так быстро они улетучиваются, что иногда возникает нечто вроде депрессии. Правда, меня предупреждали. Я в свое время перенес операцию на сердце в Германии. Один умный человек, который тоже перенес такую операцию, сказал: «Когда вам заберутся в сердце — а там душа человеческая — вы почувствуете некоторый дискомфорт, и какое-то время будет трудно». Я не хочу сказать, что дошел до тяжелых форм депрессии, но время от времени некий, по-пушкински, «сплин» нападает.

октябрь 2003

Анастасия ВЕРТИНСКАЯ. Интервью

            Она уже согласилась дать интервью, как в одной из газет-приложений Издательского Дома, где я тогда работал, написали о ней какую-то гадость, о чем ей тут же сообщил ее приятель Садальский. А потому когда я позвонил, чтобы уточнить время нашей встречи, Вертинская была категорична: "Звоните, только когда приложение закроют!"

Прошло почти пять лет и пожелание актрисы было исполнено: разорившееся приложение действительно закрыли. Не знаю, отслеживала ли Анастасия Александровна изменения на рынке СМИ или все дело было в надвигающемся юбилее, но в этот раз интервью состоялось. 

— ВЫ СТАВИЛИ спектакль «Чехов. Акт три».

— Да, во Франции.

— У вас самой сейчас начинается второй акт? Какие у вас впечатления о первом акте своей жизни?

— У Чехова третий акт — это когда его герои пытаются что-то изменить. А в четвертом акте видно, что ничего у них не вышло и все вернулось на круги своя. Я тоже люблю в жизни все менять и все время это делаю. Не думаю, что у меня в жизни был только один акт. Я прожила все три акта, и сейчас, как и у чеховских героев, все в моей жизни вернулось на круги своя.

Когда ты подходишь к такой дате, как 60 лет, то волей-неволей задаешь себе вопрос: «Ну так что ж, все ли свершено, что хотелось?» И я сама себе отвечаю, что свершено даже более того, о чем мечтала. Фанатическое стремление стать актрисой и гореть на этом алтаре довело меня до того, что сегодня я не могу видеть ни этот алтарь, ни этот пожар. Много других интересных занятий существует.

«Не хочу играть маму киллера»

— ЗНАЯ, что вы не любите читать о себе, я выписал для вас мнение режиссера Ивана Дыховичного. Но пока хочу уточнить: актерство — это не главное, что случилось в вашей жизни?

— Нет, я так не сказала. Для меня важно, что я актриса. Просто… есть тип актеров, которые говорят: «Я не мыслю себя без актерства». А я не могу такого сказать. Я не могу сказать, что неспособна жить без театра. Я очень хорошо без него живу. Равно как и без кино, без ролей. Я действительно была фанаткой профессии и несла на этот алтарь все свои переживания, разрывы, личные истории. Я с 15 лет актриса, понимаете? Но часто люди видят во мне одно, тогда как на самом деле я другая.

Я без конца занята, все время в каких-то проектах. Переиздала книгу отца «Дорогой длинною…», реставрирую его голос, выпускаю диски. И это не просто занятие, это творчество.

— Вы так спокойно говорите, что вам 60.

— Ну 60, и что? И вам будет шестьдесят. Хорошо бы, чтобы все обладали в этом возрасте той энергией, которой обладаю я… Так что там Дыховичный написал?

— «Настя — совершенно нераскрытая актриса. Всю жизнь играла полусумасшедших Офелий, романтических таких если не сказать дур, то, по крайней мере, наигранных и наивных девушек. Только феноменальное свойство моей Родины никогда не замечать главного таланта лишило нас возможности увидеть ее в какой-нибудь феноменальной комедии».

— Видите ли, доля истины в его словах есть. Но я не жертва. Да, моя внешность и первые фильмы — «Алые паруса» и «Человек-амфибия» — определили мое амплуа. Но, с другой стороны, не будь этой внешности, может, не было бы и моей карьеры. Хотя я сама не Ассоль, это совершенно точно. Я никогда никаких алых парусов не ждала, и никаких принцев с этими парусами тоже. Но я не пошла в Театр Вахтангова, куда меня звали, я пошла в театр «Современник» — социальный театр. И там несколько лет играла в массовке. Хотя знала, что им не нужна романтическая героиня. Поэтому без конца перекраивала себя — запихивала вату в нос, рисовала веснушки, стриглась под горшок. И хотя, может, все было зря, но это дало мне возможность пробовать что-то новое.

— Красота помогает или мешает?

— Красота — это волшебный дар. Но красота очень часто вызывает желание поиметь, употребить ее. И если ты, как женщина, вовремя поймешь, что тебя хотят употребить, то ты осознаешь, что красота должна иметь охрану. А если ее нет, то ты должна сама ее охранять. Вот это достаточно рано пришло мне в голову. Люди, которые меня окружали, не были, прямо скажем, травоядными. Они были очень даже хищными. И я надела своего рода аскезу. Чтобы держаться от них подальше.

Раньше я делала такое упражнение. Когда за мной ухаживал какой-нибудь молодой человек, то в самый апогей отношений он, зная, что я смотрю на него, начинал кокетничать с другой женщиной. В этот момент в тебе поднимается что-то такое черное и страшное. А я поворачивалась к этой мизансцене спиной. Это, возможно, и есть рецепт молодости, этакое средство Макропулоса.

«Брак — это не для меня»

— ВЫ НЕ ревнивы?

— Я? Очень! Я всю жизнь ревновала отца к сестре. Мне хотелось, чтобы он принадлежал только мне. Может, я чувствовала, что он рано уйдет? Но нас было двое, и папа делил любовь между нами. Так что чувство ревности мне очень знакомо.

— А как вы его победили?

— С отцом я его не победила, так как была слишком мала, чтобы что-то анализировать. Но, становясь взрослее, я понимала, что беспомощна перед этим чувством и оно будет владеть мною, если я что-то не сделаю с собой. И постоянное сознание, что мне необходимо противостоять ему, помогло мне. Может, поэтому я и считаю себя человеком, неприспособленным для брака. Я понимаю, что брак — не моя стихия. Брак — это жертва, аскеза. Прекрасны, мужественны те женщины, что живут в браке. Мне этого не дано. Я не люблю, чтобы кто-то постоянно находился перед моими глазами. Мне необходимо уединение, можете назвать это одиночеством, чтобы читать, слушать, подчиняться прихоти своих мыслей.

— А как быть с завистью? Она вам знакома?

— Это меня миновало, слава богу. Я всегда была очень избалована вниманием, ролями. Деньгам я вообще никогда не завидую, потому что их избегаю. И не хотела бы быть очень богатым человеком, потому что догадываюсь, что деньги вводят человека в сильнейшую зависимость и преобретают над ним большую власть. Деньги заставляют постоянно о них думать. Не зря у них такая зыбкость, их никогда нельзя со стопроцентной уверенностью куда-то вложить.

— А как вы выстроили отношения с людьми, которые завидуют вам?

— Когда мне раньше кто-то начинал пересказывать, что обо мне говорят, я тут же останавливала этих людей. Сегодня у меня очень узкий круг общения. Человек с возрастом должен уменьшать круг общения. Это твой мир, и он не может быть людным, он должен быть отобранным. Папа шутил: «Когда я стану совсем старый, я заведу себе двух льстецов. Буду просыпаться, а они будут говорить мне: «Александр Николаевич, как вы хорошо выглядите». Мои друзья не льстецы, но я изолировала себя от тех, кто несет сплетни. Потому что это — травма, которая разрушает.

— Вообще к людям как вы относитесь?

— По чеховской формуле, человек слаб. Антон Павлович знал это, как никто, потому что был врачом. У всех есть изъяны, и их нужно видеть сразу. Самое плохое, когда ты творишь себе кумира, а потом «прозреваешь». Это глупо, потому что тот человек всегда был таким, просто ты не замечал. Единственное качество, которое я не могу терпеть биологически, — это бескультурье.

— Любовь, на ваш взгляд, это подарок или испытание?

— Любовь — вещь непостоянная. Это моменты, когда Господь дарует тебе состояние, в котором ты хочешь быть лучше. Это момент сильного подъема твоих лучших качеств. Поэтому, конечно, это подарок. Но любовь исчезает. И к этому надо привыкнуть.

— Вы сегодня влюбляетесь?

— Даже не знаю, как ответить… Какое сегодня число? Шестнадцатое? Сегодня нет, не влюбляюсь. А что будет завтра — посмотрим. Хотя я к влюбленности спокойно отношусь, не думаю, что мне это позарез нужно.

— А что вам нужно, чтобы быть счастливой?

— А я счастлива. Абсолютно.

 зима 2004 г.