Михаил и Елена БУЛГАКОВЫ. Колдовская любовь

Он родился в Киеве в семье профессора духовной академии. Был способным молодым врачом и талантливым актером, которого в гриме как-то не узнал сам Станиславский. Но в историю вошел, конечно же, как автор великого “Мастера и Маргариты”.  

Этим обессмертившим его романом Булгаков во многом был обязан своему другому, на сей раз буквальному, роману. С Еленой Сергеевной  Шиловской, урожденной Нюренберг, ставшей его третьей женой.

Их брак продолжался всего восемь лет, а кажется, что они были вместе всегда. Может потому, что на самом деле  изначально были предначертаны друг другу?

Елена Сергеевна стала идеальным спутником жизни гениального писателя и драматурга, превратив само сочетание своих имени и отчества в нарицательное наименование понятия идеальной жены художника.

Мне о Елене Сергеевне рассказала Вера Ивановна Прохорова, удивительная женщина, которая часто встречалась с Булгаковой в последние ее годы жизни.

“С Еленой Сергеевной меня познакомил Рихтер, с которым мы были очень дружны. Елене Сергеевне тогда было уже за шестьдесят, но выглядела она молодо - ухоженная, черноволосая, статная, с большими золотыми кольцами серег, которые осмелилась бы надеть не каждая в ее возрасте. А в ней годы совсем не чувствовались.

Я часто бывала у нее в квартире на Суворовском, ныне Никитском, бульваре. Мы часами сидели на небольшой кухне, увешанной советскими агитплакатами, вроде: «Нигде, кроме как в Моссельпроме» и «Водка- твой друг, выпей ее!»

Елена Сергеевна очень хорошо готовила. И делала это удивительно красиво. В ней всегда чувствовалась радость жизни во всех ее проявлениях. В цветах, во вкусной еде, в сервировке. И это Булгаков в ней страшно любил.

Но «сладкой» она никогда не была. Она спорила с Булгаковым очень. В ее любви не было этого умиления и попыток подпеть, подлизаться. Она была равной, никогда не прислуживала ему.

На момент нашего знакомства Елена Сергеевна похоронила старшего сына Евгения. И я удивлялась, почему она так спокойно об этом говорит. «Просто я знаю, что мы с ним обязательно увидимся там», - объясняла она, указывая куда-то вверх.

Конечно же, мы много говорили о Михаиле Афанасьевиче. Он был смыслом ее жизни и она просто не могла не говорить о нем. Елена Сергеевна посвятила всю свою жизнь тому, чтобы роман «Мастер и Маргарита» был опубликован. Роман, как известно, долго не печатали. И случилось так, что она дала прочесть роман секретарю Константина Симонова. Та пришла и сказала «Вы знаете, это совершенно не симоновское направление. Я бы не советовала ему отдавать роман.»

А это был год юбилея Симонова. Елена Сергеевна была приглашена на торжественный прием. В перерыве Симонов подошел к ней: «Елена Сергеевна, я знаю, что у вас есть роман Булгакова. Я бы очень хотел его прочитать.» Она ему ответила: «Вы знаете, люди которые вас хорошо знают, считают, что роман не в вашем вкусе. А так как каждый отказ для меня удар, я бы не хотела это еще раз испытать». Симонов сказал: «Елена Сергеевна, я уезжаю на целый месяц в отпуск. Буду один, буду читать. Я вас прошу, ну дайте мне почитать».

И Елена Сергеевна дала. И весь этот месяц я очень часто встречалась с ней. Ей наверное было трудно ждать, она переживала. Ее близкие друзья слишком хорошо знали ее историю, а со мной можно было говорить обо всем, потому что все было внове. Она рассказывала, и ей становилось легче. Я узнала, как они встретились с Булгаковым, как по-долгу разговаривали, и понимали, что не просто симпатизируют друг другу...

А через несколько дней у нее раздался телефонный звонок от Симонова. Тот пришел в полный восторг от романа Булгакова и сказал, что «Мастер и Маргарита» обязательно будет напечатан в одном из ближайших номеров журнала «Москва». И так оно и произошло...

Елена Сергеевна рассказывала мне, что познакомились они в гостях у общих знакомых, куда поначалу ни она, ни, как потом оказалось, Михаил Афанасьевич, идти не хотели. Но в итоге пошли, увидели друг друга и влюбились.

Елена Сергеевна, разумеется, слышала к тому времени имя Булгакова. В том числе и от своей родной сестры Ольги Бокшанской, которая работала в Художественном театре и была личным секретарем Владимира Ивановича Немировича-Данченко.

Елена Сергеевна говорила мне, что едва увидев Михаила Афанасьевича, сразу поняла, что влюбилась. И Булгаков, как он признавался ей потом, в тот момент испытал те же чувства.

Он шутил, что Елена Сергеевна околдовала его, привязав к себе тесемочками на своих рукавах. Дело в том, что у нее развязались тесемочки на платье и она попросила Булгакова помочь ей завязать их. Тот завязал и, словно в самом деле, привязал себя к ней.

Елена Сергеевна на тот момент была замужем за генералом Шиловским. Очень хоршим, как она говорила, человеком. У них росло двое сыновей - Евгений и Сергей.

Но ее чувства к Булгакову были так сильны, что она ничего не могла с собой поделать. Они встречались едва ли не каждый день. А однажды Михаил Афанасьевич даже явился к Елене Сергеевне ночью.

Не в дом, конечно же. Он вызвал ее на улицу и повел на Патриаршие пруды, где указал на одну из скамеек: «Здесь они впервые увидели его». Он тогда уже начал работать над своим романом...

Когда об отношениях Михаила Афанасьевича и Елены Сергеевны стало известно ее мужу Шиловскому, тот сразу же сказал, что не станет мешать ее счастью. Потому что Елена Сергеевна - самый дорогой для него человек и ее счастье для нее превыше всего. Но попросил, чтобы Елена Сергеевна и Михаил Афанасьевич не виделись один год и смогли понять, так ли сильны их чувства.

Они действительно не виделись год. Елена Сергеевна уехала в Киев. А когда пришло время возвращаться в Москву, она решила, что пожертвует своим чувством ради детей, ради того, чтобы они жили с матерью и отцом. Но так получилось, что в дороге она купила какой-то роман, совершенно банальный и ничем не примечательный. В нем описывалась совершенно рядовая история о том, как женщина, полюбив мужчину на стороне, не оставила семью и пожертвовала собой ради детей. И когда в старости она сказала об этом сыну, тот ее спросил: «А зачем?» И эта история оказалась такой созвучной перепетиям самой Елены Сергеевны, что она приняла решение уйти от мужа.

«Я бы никогда  с мужем не рассталась, если бы не поняла, что это не просто роман. Булгаков пошел к нему объясняться, и потом говорил, что чувствовал себя ничтожеством, когда Шиловский  произнес: «Вы поймите, какое сокровище  вам достанется, какая она женщина».

Наверное, в Елене  Сергеевне было какое-то скрытое  женское обаяние, даже что-то большее. В ней была какая-то внутренняя свобода и естественность. Я, кажется, не видела ни одной ее удачной фотографии. Она казалась такой гармоничной, а это не видно ни на одном из ее фотоизображений....

Елена Сергеевна была, конечно, идеальной женой художника. Когда после смерти Михаила Афанасьевича к ней стали приходить иностранные журналисты и издатели и просить рукопись романа, она всем отвечала отказом. «Представляете, сколько денег вы потеряли?» - как-то спросил ее один из иностранцев. «Это вы не представляете, сколько я приобрела», - ответила Елена Сергеевна. А когда роман, наконец, был опубликован, Елена Сергеевна сказала: «Вот теперь при встрече я смогу честно взглянуть в глаза Миши»...

У них с Булгаковым своих детей не было. Михаил Афанасьевич ведь в юности употребял наркотики и, возможно, не хотел, а может быть, и не мог иметь детей.

«Но у нас была удивительная жизнь, - признавалась мне Елена Сергеевна. - Мы с Мишей ни разу не поссорились». И сам Булгаков тоже считал, что Елена Сергеевна была послана ему свыше.

 Елена Сергеевна обожала Михаила Афанасьевича, верила в него и всячески поддерживала и помогала. Он ведь в конце жизни совсем ослеп. И «Мастер и Маргарита» был закончен уже под диктовку.

Елена Сергеевна рассказывала, что Булгаков, продиктовав одно предложение, потом несколько раз повторял его, затем просил, чтобы Елена Сегеевна прочла его, и, проверив то, что вышло, на слух, без конца вносил изменения.

Когда Булгаковы только стали жить вместе, Михаил Афанасьевич взял с Елены Сергеевны слово, что умрет у нее на руках. Елена Сергеевна вспоминала, что Булгаков вообще довольно часто говорил о своей смерти. Но делал это так весело и непринужденно, что никто не воспринимал его слова всерьез. Все только смеялись. И она тоже, услышав просьбу мужа, кивнула головой - конечно же, он умрет у нее на руках. И именно так оно и вышло.

Умер Михаил Афанасьевич, держа в ладонях руку Елены Сергеевны. Она вспоминала, что Булгаков был уже мертв, а его рука какое-то время еще сохраняла тепло. Последними словами Михаила Афанасьевича были: «Господи, прости. Господи, прими».

Она была очень дружелюбным человеком и быстро сходилась со всеми. Например, пока мы с ней ехали в такси на Новодевичье кладбище на могилу Булкагова, она начинала разговаривать с таксистом и к концу поездки уже была с ним в самых прекрасных отношениях.

 Когда Елена Сергеевна стала искать камень для памятника мужу, ей сказали, что ничем помочь не могут. Но если она хочет, то может посмотреть старые надгробные камни, которые за ненадобностью валялись на кладбищенской помойке.

Тогда ведь в Москве вовсю шло перезахоронение. Несколько могил из Даниловского монастыря перенесли на Новодевичье кладбище. Установили новые памятники, а старые выбросили. Елене Сергеевне понравился один камень. Ей позволили его установить на могиле Булгакова. А потом оказалось, что тот камень прежде лежал на могиле Николая Гоголя. А Николай Васильевич был самым любимым писателем Булгакова.

Может, это и было каким-то мистическим совпадением, кто знает. Вообще, принятно считать, что Михаил Афанасьевич был связан с какими-то потустронними силами. Я не знаю, так ли оно было...

Булгаков умел видеть будущее. Он, чьи романы никто не печатал, говорил Елене Сергеевне, что после его смерти она станет почитаемой всеми вдовой известного писателя, которую будут умолять прочесть лекцию о нем. И так оно впоследствии и было... 

Елена Сергеевна на тридцать лет пережила Булгакова. Ее не стало летом 1970 года.

Накануне кончины Елена Сергеевна была на спектакле «Бег», вернулась взволнованная, кажется, ей понравилось. Легла спать и умерла совершенно, как ее Маргарита – схватилась за сердце и все...

Меня в те дни не было в городе. И Рихтера не было. Но о ее смерти он узнал первый. Приехал ко мне и говорит: «Сейчас ты будешь кричать». Я сразу поняла, о ком он говорит. «Елена Сергеевна?» - спросила я. Святослав кивнул. И я зарыдала...»

Григорий АЛЕКСАНДРОВ. Жизнь во сне

ПО ДОРОГЕ в Америку Эйзенштейн, Тиссэ и Александров приняли участие в съемках швейцарского фильма о запрещении абортов. В клинике Цюриха, где проходили натурные съемки, Александрову пришлось играть роженицу, которой делали кесарево сечение. Вопрос ничего не подозревающей акушерки «В который раз рожаете?» и дикий смех «роженицы» и Эйзенштейна сорвали съемочный процесс на несколько часов.

— Здравствуйте, Алексей Максимович, — перед Горьким стоял молодой светловолосый юноша. — У меня к вам письмо от командира 3-й революционной армии, в которой я руководил фронтовым театром. И еще… Вот.

Молодой человек робко протянул сидящему в кресле писателю сложенный вдвое лист бумаги. Развернув, Горький увидел записанное от руки стихотворение: «И я лечу, преград не зная,/ Над морем жизни пролетая,/ Как чайка над пучиной вод./ Противоречия меня соткали-/ Противоречий нет во мне./ Меня ведь нет-/ Меня солгали./ Я наяву живу во сне»…

Босоногий комиссар

НИ ГОРЬКИЙ, ни сам Александров — именно он и был тем самым светловолосым юношей, представшим перед пролетарским классиком, — не могли себе представить, насколько пророческим окажется стихотворение 17-летнего Гриши Мормоненко, которому будет суждено стать знаменитым Григорием Александровым.

О том, как уральский паренек Мормоненко стал Александровым, Григорий Васильевич почему-то никому не рассказывал. Зато с удовольствием вспоминал, как в 12 лет зарабатывал на хлеб в должности помощника бутафора и осветителя в екатеринбургском городском театре. Желая подражать Маяковскому, ходил босым с весны до осени, за что получил прозвище «босоногий комиссар».

Как в 1919 г. вместе с Иваном Пырьевым, тоже впоследствии выдающимся кинематографистом, руководил художественной самодеятельностью в клубе ЧК. Причем руководил настолько успешно, что был награжден офицерской шинелью, шапкой, сапогами и солью, на которую можно было выменять хлеб, и — отправился покорять Москву.

Дров в поезде, везущем в столицу будущего создателя самых популярных советских комедий, хватило лишь до станции Лосиноостровская. На Ярославский вокзал Александров пришагал по шпалам. И тут же отправился на встречу с Горьким, заявив писателю, что готов выполнять любую работу. Артиста, скажем, или режиссера.

Притом, как оказалось, артистом Александров хотел стать сразу, без учебы. Поэтому на предложение Евгения Вахтангова выполнить этюд, как петух ухаживает за курицей, Александров обиделся. «Разве это по-революционному — петуха изображать?» — жаловался он товарищам.

Впрочем, еще неизвестно, кем стал бы Александров, поступи он в 3-ю студию МХАТа. Зато судьба Григория Васильевича после встречи с Эйзенштейном известна всем. В 1929 г. они уезжают в Голливуд.

Несостоявшийся миллионер

СЕГОДНЯ общеизвестным стало утверждение, что всеми своими успехами Александров обязан Эйзенштейну («Мы с Эйзенштейном», — любил говаривать он). Пользуются популярностью у публики и рассказы о близких отношениях, сложившихся между уральским юношей и создателем «Броненосца «Потемкина». Отношениях, которые были вдребезги разбиты их американским вояжем.

Что именно произошло между друзьями-коллегами, точно сказать не может никто. В своих мемуарах Александров упоминал лишь о бесконечных обедах с Марлен Дитрих и завтраках с Чарли Чаплином.

 В Америке советские посланцы едва не стали миллионерами. В один из дней их пригласил на обед в ресторан влиятельный продюсер, после третьей рюмки давший команду официантам внести в отдельный кабинет, где происходило пиршество, телефонный аппарат. «Через минуту, — объяснил он свое поведение удивленным гостям, — по этому телефону позвонит Лев Троцкий. Он хочет предложить вам экранизировать свою новую книгу «Тайны Кремля». Поздравляю, ребята, вы без пяти минут миллионеры».

Однако «ребята» испуганно взглянули на телефон, замахали руками и, закричав: «Это провокация!», — выбежали из ресторана. Визит в Штаты подошел к своему логическому завершению.

Главный человек его жизни

ЭТУ роль критики и зрители всегда отводили несравненной Любови Орловой. «Мы прожили с Любочкой сорок два года. Это было сорок два года счастья», — скажет Александров на одном из концертов после смерти жены. Но, несмотря на это, главным человеком для него была не она. А Иосиф Сталин. Именно он приветил молодого режиссера после возвращения из заграничной поездки.

— Товарищ Горький, — обратился вождь к писателю, на чьей даче произошла его встреча с Александровым. — Помогите товарищу Александрову расшевелить этих мастеров смеха в искусстве. Вы ведь не против всего смешного и бодрого?

Следующая встреча генерального секретаря с режиссером состоялась в 1934 г. на той же даче. Комедия «Веселые ребята», в которой впервые засияла звезда Любови Орловой (ставшей к тому времени второй женой Григория Васильевича), не обругал только ленивый, и все надежды на счастливое будущее картины Александров возлагал на главного зрителя. «Хорошая картина, веселая, — сказал Сталин после просмотра. — Я как будто месяц в отпуске побывал. А что, кому-то она не понравилась? Товарищ Жданов, кажется, у вас были какие-то возражения?» — «Нет-нет, товарищ Сталин, после второго просмотра все вопросы отпали». Этих слов было достаточно, чтобы возвести тридцатилетнего режиссера в ранг «неприкасаемых». Напутствие лучшего друга кинематографистов помнили критики и киноначальство, единогласно признавая все последующие ленты — «Весна», «Цирк», «Волга-Волга», «Светлый путь» — шедеврами.

Не забыли о них и многочисленные недоброжелатели и завистники Александрова, когда в 1953 г. умер его всесильный почитатель. Вышедший в шестидесятом году фильм «Русский сувенир», как и раньше, единогласно обозвали… халтурой и фактически обвинили режиссера в неумении снимать кино. И Александров перестал этим заниматься. Теперь он заседал в президиумах всевозможных конференций, преподавал во ВГИКе, фотографировался с приезжавшими в Советский Союз Мастроянни, Феллини, Лоллобриджидой.

Последней работой Григория Александрова в кино стал документальный фильм «Любовь… любовь», который он начал делать после смерти Орловой. Через год после похорон Любови Петровны Александров потерял и сына Дугласа от первого брака. Но эту потерю он уже не вполне осознавал. «Где Вася (так дома называли Дугласа. — авт.)?» — спросил Александров у невестки. Та ответила, что Дуглас пошел за хлебом. Больше судьбой сына Григорий Васильевич не интересовался.

А через какое-то время женился на жене Дугласа Галине, сделав ее полновластной хозяйкой московской квартиры и внуковского особняка — мест, куда при жизни Орловой жену Дугласа, фотографа по профессии, и на порог не пускали. Ходили слухи, что Галина долго добивалась любви Александрова и замуж за его сына вышла, чтобы официально войти в семью. В поселке поговаривали даже, что внук Александрова был одновременно его сыном…

Именно Галина выдвинула «Мосфильму» требование, чтобы режиссером и автором сценария фильма «Любовь… любовь» оставался выживающий из ума Александров. В крайнем случае «молодая» была готова пойти на уступку и на роль второго режиссера соглашалась назначить… своего сына, Григория-младшего.

P. S. «Любовь… любовь» вышла на экраны уже после смерти Александрова. Несмотря на титры, в которых «автором сценария и режиссером» значился Григорий Васильевич, фильм изобиловал репликами типа: «Как красив был Александров! Он был красив, как Бог…»

Вдова режиссера Галина Васильевна (являвшаяся одновременно и вдовой его сына) не разрешила похоронить Григория Васильевича в могиле Орловой — сегодня их памятники на Новодевичьем расположены по соседству, напротив друг друга. Вскоре умерла и сама Галина Васильевна. Единственный наследник Александрова и Орловой, тот самый Григорий-младший, распродав и сдав часть имущества в аренду, уехал жить за границу.

Маршал БУДЕННЫЙ и его женщины

ПОЗДНИМ осенним вечером 1924 г. в одной из квартир элитного, как бы сказали сегодня, дома на улице Грановского раздался выстрел. Утром вся Москва перешептывалась: «Командарм Буденный застрелил жену!»

Она была первой

— ЭТО правда? — спросил прославленного военачальника Сталин, улыбаясь, как показалось Буденному, в усы.

— Понимаешь, Иосиф…

Иосиф не понимал. Но когда через восемь лет раздастся еще один выстрел, унесший в этот раз его жену, Надежду Аллилуеву, Сталин наверняка вспомнит и то утро, и бледного, растерянного командарма, навытяжку стоящего перед ним.

 — Мы ведь с Надеждой, — продолжал Буденный, — двадцать лет прожили. Воевали вместе, белых били. Боевая баба была.

— А с большевиками она тебе воевать не помогала? Ты ведь у нас вахмистром в царской армии был, верно? Сколько у тебя Георгиевских крестов, три?

— Четыре, товарищ Сталин. Но раз ты… вы считаете, что я не доказал свою верность партии большевиков…

— Ладно-ладно, Семен. Успокойся. И на будущее будь аккуратнее со своими женщинами. Иди.

…К себе на Грановского Буденный пошел пешком, благо путь от Кремля занимал минут десять. Подходя к дому, вспомнил, как еще вчера точно так же возвращался домой. Было, кажется, около двенадцати ночи. Супруга, разумеется, еще не вернулась. После того как Буденные переехали в Москву, Надежду словно подменили. Он и не думал, что бывшей медсестре красного отряда, не смущавшейся употреблять в разговоре самые крепкие выражения, так понравится ходить по театрам, приемам. Она и в последний вечер была на каком-то спектакле. А когда вошла в квартиру, то зачем-то взяла со стола заряженный револьвер Буденного. В шутку приставила к виску и…

Подруга друга

 НЕСМОТРЯ НА ТО что хозяин Кремля успокоил и, скорее всего, поверил ему, Семен Михайлович чувствовал себя неспокойно. Даже когда на следующее утро его разбудила гремящая на всю улицу музыка: «Буденный — наш братишка, / С нами весь народ! / Приказ: голов не вешать, / А идти вперед!», он все еще беспокоился за свое будущее. А ну как арестуют?

Успокоился бравый командир только в Кисловодске, куда его отправили на отдых. Но, скорее всего, спасительное чувство гармонии в его душу внесли не горные пейзажи, а очаровательная спутница знакомого офицера, Ольга Михайлова. Буржуйскими комплексами, что отбивать жен у друзей нехорошо, Буденный не страдал и в Москву вернулся уже не один. Со дня гибели первой супруги не прошло и года…

Рассказывают, что самым частым вопросом, который задавал военачальник молодой жене, был: «Что ты хочешь?» А поскольку Ольга Стефановна тоже не страдала никакими старорежимными комплексами, она не стеснялась и не уставала перечислять свои желания: «Хочу поступить в Консерваторию». Поступила. «Хочу петь в Большом театре». Стала петь.

На единственную же просьбу заботливого благоверного, мечтавшего лишь об одном — о детях, Ольга отвечала: «Ну не портить же мне из-за этого фигуру? И потом, я не представляю ни одного дня без театра». И любящий муж снова соглашался. Пока не узнал, что супруга не представляет своей жизни не только без театра и бесконечных банкетов и приемов, но и без ведущего тенора Большого театра Алексеева.

В 1937 г. Ольгу Стефановну арестовали. Говорят, на Лубянку ее отвез сам Семен Михайлович.

«Замуж за меня пойдете?»

НО И СНОВА оставаться в одиночестве Буденный не собирался. И через несколько дней после ареста жены зашел в комнату к ее матери (теща осталась жить вместе с ним) и прямо сказал, что ему нужна женщина. «То есть помощница», — засмущавшись, поправился он.

Долго ли мать сидящей на Лубянке дочери подыскивала ей замену, неизвестно. Главное, что нашла — свою родную племянницу Машу, только-только приехавшую в Москву и иногда заходившую к ней помочь убраться по дому. Проведя с ней предварительную беседу, тетка отправила племянницу, бывшую, к слову сказать, на 33 года моложе будущего мужа, к Буденному.

О том, как бравый маршал сделал ей предложение, Мария Васильевна рассказала известной писательнице Ларисе Васильевой, записавшей ее монолог: «…Семен Михайлович спрашивает меня за обедом: «Как вы ко мне относитесь?» Ничего не подозревая, отвечаю: «Вы мой любимый герой». — «Замуж за меня пойдете?» Я опешила. Долго молчала. И говорю: «Я боюсь». Он засмеялся: «Съездите к родителям, посоветуйтесь…»

Вернулась я в Москву, пришла в квартиру к Буденному, подаю ему суп за обедом, он поздоровался и молчит, ничего не говорит о своем предложении. Мне как-то не по себе. Пообедал и спрашивает: «Ну что вы решили?» — «Положительно», — говорю, а у самой даже уши красные от стыда. Он тоже весь вспыхнул: «Боялся спросить. Вдруг откажешь!»

В общем, зажили «молодые» одной семьей. Мария Васильевна первое время стеснялась знаменитого мужа и постоянно сбивалась — то Семеном Михайловичем назовет, то Семой, а то и вообще товарищем Буденным. В конце концов маршал не выдержал и строго сказал супруге: «Я тебе муж, а Семен Михайлович на коне сидит!»

 Через год после свадьбы (и после ареста Ольги Стефановны, соответственно, тоже) у Буденных родился сын. Сбылась главная мечта красного маршала. В одном из писем с фронта он писал юной жене: «Здравствуй, дорогая моя мамулька! Получил твое письмо и вспомнил 20 сентября, которое нас связало на всю жизнь. Мне кажется, что мы с тобой с детства вместе росли и живем до настоящего времени. Люблю я тебя беспредельно и до конца моего последнего удара сердца буду любить. Ты у меня самое любимое существо, ты, которая принесла счастье — это наших родных деточек. Думаю, что все кончится хорошо и мы снова будем вместе. Привет тебе, моя родная, крепко тебя целую, твой Семен».

Баловал он Марию Васильевну страшно! Как сплетничали генеральские жены, на роскошной даче Буденных в подмосковной Баковке было все, что только можно себе представить. А уж когда маршальская жена вывешивала на солнце свои якобы тридцать шуб, это был вообще отдельный спектакль.

Впрочем, Мария Васильевна платила мужу тем же. На 60-летний юбилей она подарила Буденному… еще одного, уже третьего, ребенка. Счастью Семена Михайловича не было предела!

P. S. В 1955 г. Буденный написал письмо в КГБ с просьбой пересмотреть дело своей второй жены. Ольгу Стефановну освободили. Но после девятнадцати лет тюрьмы это уже была совсем другая женщина — старая, больная, психически нездоровая. От ее рассказов о том, как из-за обвинения в попытке отравления маршала Буденного ее насиловали чуть ли не целые отделения энкавэдэшников, Семену Михайловичу всегда становилось не по себе. В доме бывшего мужа она бывала редко, чем вызывала большое недоумение у двоюродной сестры, заменившей ее возле Буденного.

Сам маршал от сталинских репрессий не пострадал. Рассказывают, что его однажды все-таки попытались арестовать. Но бравый командир открыл огонь и, расстреляв пришедших за ним чекистов, бросился звонить Сталину: «Иосиф, контрреволюция! Меня пришли арестовывать! Живым не сдамся!» После чего Сталин дал команду оставить Буденного в покое: «Этот старый дуралей не опасен».

Однако на самом деле никаким дуралеем Семен Михайлович не был. У него хватало ума хитро вести себя с ненавидящими друг друга коллегами, строить из себя дурачка при Сталине, позаботиться о будущем своего большого семейства. Еще будучи в силе и при власти, Буденный отказался от казенной государственной дачи и построил собственную. «Когда я умру, тебя с государственной дачи в один миг выгонят», — говорил он жене.

Буденный никогда не строил иллюзий. Потому, наверное, и дожил до 90 лет. Красный маршал скончался в 1973 г. от кровоизлияния в мозг.

Зинаида РАЙХ. Гамлет в юбке

— Лида, открой дверь. Ты разве не слышишь — стучат!

— Да нет там никого, Зинаида Николаевна. Вам показалось.

— Я что, по-твоему, сумасшедшая? Я ясно слышала — в дверь кто-то постучал. Ладно, сама открою.

Статная черноволосая женщина со следами былой красоты на бледном, сильно напудренном лице, стремительно прошла по коридору и резко открыла входную дверь: на лестничной клетке было пусто.

Испорченный праздник

ЭТО БЫЛ, наверное, первый день рождения, когда Зинаиду Райх никто не спешил поздравить. Не может же быть, что многочисленные друзья дома, те, кто еще совсем недавно ночи напролет гулял в просторной четырехкомнатной квартире в Брюсовом переулке (с непременными официантами из «Метрополя» и цыганами из Арбатского подвала), забыли, что сегодня, 3 июля 1939 года, Райх исполнилось 45 лет. По этому поводу она велела домработнице испечь пирог с капустой — любимое блюдо ее мужа, Всеволода Мейерхольда.

«Сева! — воскликнула Зинаида Николаевна. — Все дело в его аресте! Поэтому к нам боятся приходить. Но это же недоразумение, чистой воды недоразумение, которое в скором времени разрешится, и Мейерхольда отпустят домой».

Приговор

ОНА не знала, что оттуда, где в этот момент был ее муж, никто не возвращался. А у Мейерхольда, арестованного две недели назад, уже не было сил вспомнить, что сегодня — день рождения обожаемой жены. Женщины, ради которой он пожертвовал самым дорогим, что было в его жизни.

Нет, не первой женой и даже не тремя дочерьми, ставшими сиротами при живом отце. Ради Райх Всеволод Эмильевич пожертвовал Театром — заставил покинуть труппу великую Марию Ивановну Бабанову (она переигрывала Зинаиду Николаевну, и то, что все цветы после спектакля достаются ей, а не Райх, режиссера раздражало), расстался с Эрастом Гариным, Сергеем Эйзенштейном. В результате москвичи открыто стали говорить, что единственное, что осталось от знаменитого Театра имени Мейерхольда, — сам Мейерхольд, и смотреть в ТИМе можно только на него, пробираясь на репетиции Мастера.

Решив ставить «Гамлета», Мейерхольд пригласил актеров в свой кабинет и предложил им самим выбрать роли.

— Кроме, разумеется, главной, — с извиняющейся улыбкой предупредил он. — Гамлета будет играть Зинаида Николаевна.

— Тогда я, если вы не возражаете, — поднялся со своего места Охлопков, — хотел бы сыграть Офелию.

— Мне нравилось с вами работать, Николай Павлович. Но после ваших слов это не представляется для меня более возможным. Прощайте.

Тот спектакль, о котором он мечтал, Всеволод Эмильевич так и не поставил. Но Зинаида была довольна. А для него счастье жены было превыше всего.

Он и на уговоры следователей поддался и оговорил себя, признав, что состоял в право-троцкистской организации и вел враждебную театральную деятельность, только ради того, чтобы быстрее выйти из этих начинавших его душить застенков. А когда понял, что его обманули и вернуться домой, к жене и детям (Татьяна и Константин, дети Зинаиды от Сергея Есенина называли его «папой») все равно не удастся, написал заявление на имя Молотова: «Меня здесь били — больного 65-летнего старика: клали на пол лицом вниз, резиновым жгутом били по пяткам и по спине, когда сидел на стуле, той же резиной били по ногам сверху с большой силой по местам от колен до верхних частей ног. В следующие дни, когда эти места ног были залиты обильным внутренним кровоизлиянием, то по этим красно-сине-желтым кровоподтекам снова били жгутом».

Мейерхольд не знал, что его участь уже предрешена. 28 января 1940 г. в камеру Бутырской тюрьмы, где содержался «государственный преступник», вошел офицер НКВД.

— Арестованный Мейерхольд-Райх, приказано передать, — сказал он, протягивая с трудом вставшему с нар мужчине сложенный вдвое лист бумаги. — Можете считать это подарком на день рождения.

«Это от Зины, письмо!» — обрадовался арестант и, подойдя к маленькому окошку в тюремной стене, развернул послание. Первое, что бросилось ему в глаза, были два напечатанных большими буквами слова: «ОБВИНИТЕЛЬНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ»…

Состоявшийся через три дня суд приговорил Мейерхольда Всеволода Эмильевича, «кадрового троцкиста, агента английской и японской разведок», к высшей мере уголовного наказания — расстрелу с конфискацией имущества. Утром следующего дня приговор был приведен в исполнение…

Странные гости

— ЛИДА, теперь точно кто-то стучит. Ты слышишь?

— Слышу, слышу. Сейчас отопру… Здрасьте, вы к кому? К хозяйке?.. Зинаида Николаевна, к вам пришли!

Райх поднялась из-за стола и, выйдя в прихожую, столкнулась с двумя молодыми людьми в одинаковых серых костюмах, которые, не дожидаясь приглашения, направились в большую комнату. Один из гостей, радостно улыбаясь, вручил имениннице большой букет полевых ромашек, а второй протянул конверт.

— Это вам просили передать наши общие знакомые, — юноша загадочно улыбнулся. — Можете считать это подарком на день рождения.

— Письмо? От Севы? — срывающимся голосом спросила Райх.

— Не совсем письмо. Но Всеволода Эмильевича это послание касается в первую очередь.

Райх подошла к большому окну и вскрыла конверт.

— «Речь В. Э. Мейерхольда на Всесоюзной конференции режиссеров, 15 июня 1939 г.» — прочитала она. — Это то, за что арестовали Севу?

— Вы читайте, читайте, — в один голос ответили гости, разглядывая тем временем квартиру.

— «Театр — это искусство! И без искусства нет театра! Пойдите по театрам Москвы, посмотрите на эти серые, скучные спектакли, похожие один на другой и один хуже другого. Там, где еще недавно творческая мысль била ключом, теперь, по вашей милости, унылое и добропорядочное среднеарифметическое, потрясающее и убивающее своей бездарностью. К этому ли вы стремились? Если да — о, тогда вы сделали страшное дело. Желая выплеснуть грязную воду, вы выплеснули вместе с ней и ребенка».

— Вы, Зинаида Николаевна, не девочка и должны понимать, что такая речь не останется безнаказанной. У Всеволода Эмильевича была прекрасная возможность покаяться и попросить прощения. Не случайно же его не арестовали сразу после закрытия театра. Ему давали шанс, которым он не воспользовался. Мы пришли…

— …А вы кто, собственно? Мы разве знакомы?

— Это не важно. Важно то, что мы пришли помочь вам. У вас обязательно будет обыск, поэтому соберите все бумаги, которые смогут навредить вам и вашему мужу. А через неделю мы снова зайдем и переправим их в надежное место. Всего вам доброго. Еще раз с днем рождения.

P. S. Молодые люди действительно снова пришли в квартиру Райх и Мейерхольда 14 июля 1939 г.

 Зинаида Николаевна, отправив сына к родственникам отца в Рязанскую область, а дочь на дачу в Горенки, принимала гостей одна. Угостила их чаем и до поздней ночи собирала бумаги — письма, дневники, наброски воспоминаний. Что потом произошло в Брюсовом переулке, не знает никто. Утром истекающее кровью тело Зинаиды Райх (ей нанесли 17 ножевых ранений) обнаружил дворник. На попытки врача «скорой помощи» остановить кровь Райх ответила: «Оставьте меня, доктор. Я умираю».

Через неделю после ее гибели в квартиру в Брюсовом переулке пришли строители, разделили четырехкомнатные апартаменты на две отдельные квартиры, в которые въехали молодая женщина и шофер Берии с семьей.

Зинаиду Николаевну похоронили на Ваганьковском кладбище, неподалеку от могилы Сергея Есенина. Много позже на памятнике Райх сделали надпись: «Всеволоду Эмильевичу Мейерхольду». Место, где он похоронен, до сих пор неизвестно...

Софья ПИЛЯВСКАЯ. Грустная жизнь

СОФЬЯ Станиславовна ПИЛЯВСКАЯ всю жизнь — с 1928 по 2000 год — прослужила в МХАТе им. Чехова. Хотя сама никогда не разделяла театры на «ефремовский» и «доронинский». Наверное, потому, что для нее Художественный театр мог быть, да и был, только один. Тот, который создали ее великие учителя — Константин Сергеевич Станиславский и Владимир Иванович Немирович-Данченко.

Первая встреча с «Ка. Эс.»

ПЕРВАЯ встреча с Константином Сергеевичем состоялась, когда будущей актрисе было всего 9 лет. Пилявская вместе с матерью и старшим братом (отец, женившись на другой женщине, жил и работал в Кремле) делили квартиру с артистами Большого театра Александром Богдановичем и Марией Гуковой.

И вот однажды маленькую Соню удивило странное оживление, творившееся в их коммуналке. «Сегодня к нам придет очень важный дядя, — объяснила ей причину суматохи дочь Богдановича Таня. — Он самый главный в Художественном театре. Такой же, как Шаляпин в Большом».

На самом деле родители Тани переживали из-за того, что им нечем было угостить важного гостя. «И вот звонок, — много лет спустя напишет Софья Станиславовна в своих мемуарах. — Александр Владимирович (Богданович. — авт.) открывает входную дверь, жена рядом, и из-за их спин возникает фигура гиганта в шубе, шапка в левой руке, и где-то очень высоко надо мной — серебряная голова и сияющее улыбкой прекрасное лицо. С гостя снимают шубу… и уводят в столовую. Мы выползаем из нашего укрытия (из большого шкафа, где Зося — так звали Пилявскую друзья — вместе с Таней любили прятаться от взрослых. — авт.) и начинаем детально изучать шубу, шапку и огромные фетровые боты с отворотами. И тут я ставлю свою ногу в тряпочной самодельной туфле поперек этого бота… Так я впервые «соприкоснулась» с великим Станиславским».

Как оказалось, Константин Сергеевич приходил приглашать соседку Пилявских преподавать в своей оперной студии. Та согласилась, благодаря чему Зося вместе с подругой получила возможность бывать в знаменитом особняке Станиславского в Леонтьевском переулке, где Ка. Эс. — так между собой называли великого режиссера актеры и студенты — проводил репетиции.

Через несколько лет, в 1937 г., Станиславский сыграет решающую роль в судьбе молодой артистки Пилявской. Попросту говоря, он спасет ей жизнь. Но все это произойдет позже.

А пока…

…ЗОСЯ решает посвятить себя театру. По окончании школы (учеба в которой, надо заметить, далась ей с большим трудом) она отправляется на прослушивание к Зинаиде Сергеевне Соколовой, родной сестре К. С. И слышит от нее страшные слова: «Милая барышня. Должна вас огорчить. На русской сцене вам вряд ли удастся быть».

Виной всему был сильный польский акцент, с которым говорила Пилявская. Ее, кстати, и крестили в Польше, дав, как и положено в католических семьях, три имени — София Аделаида Антуанетта. По-русски девочка общалась только с друзьями, дома же — только по-польски. Ее мать до конца своих дней думала на этом языке и каждый раз, узнав о неприятностях дочери, восклицала: «Децко мое, Матка Боска!» Поэтому саму девушку акцент совершенно не смущал. Объявив сестре Станиславского, что читать будет басню Крылова «Ворона и Лисица», она вышла на середину комнаты и начала: «Ворроне где-то Бок посуау…»

«Приговор» актрисы, разумеется, расстроил Соню. Но надо было знать ее характер, чтобы предположить, что она откажется от мечты о сцене. Решимость и своеволие начали проявляться у нее с самого детства. В три года, когда мать, накрутив волосы дочери на папильотки, вышла из комнаты, Зося взяла со стола ножницы и срезала ненавистные бумажки вместе с волосами. А в тринадцать, узнав о решении матери перевести ее из обычной гимназии в польскую, девочка «впала в спячку» и разыгрывала летаргический сон, пока та не оставила свою идею…

Вволю наплакавшись после неудачного экзамена, Соня обратилась за помощью к князю Волконскому, известному логопеду. И уже через год, вновь представ перед Зинаидой Сергеевной, была зачислена в Студию Художественного театра. Театра, который…

…И стал ее судьбой

ЗДЕСЬ она познакомилась со своим будущим мужем, актером Николаем Дорохиным. Будучи только-только представленным Соне, Дорохин останавливал каждого, кто проходил мимо, и, указывая на нее, говорил: «Знакомься, моя жена».

Вскоре они действительно поженились. Какое-то время о браке знала лишь мать Зоси. От отца замужество дочери скрывали.

Он так и не успел познакомиться с зятем. Узнав о том, что Соня вышла замуж, Станислав Станиславович в один из выходных с женой и дочерью пришел в гости в новую отдельную квартиру, которую молодожены только-только получили. К сожалению, Дорохин в ту субботу находился на съемках, и знакомство перенесли на понедельник.

Однако в понедельник отец не позвонил. Приехав на следующий день в его квартиру — после Кремля Станислав Станиславович с новой семьей жил в четырехкомнатной квартире в Доме на набережной, — Пилявская увидела лишь опечатанную дверь кабинета. «Десять лет без права переписки» — таков был официальный ответ властей, истинный смысл которого стал понятен лишь много лет спустя.

О судьбе отца Софья Станиславовна узнала только через полвека: несколько дней его с другими арестантами в закрытом товарном вагоне возили вокруг Москвы, создавая видимость отправки на Север. А потом, доставив на Лубянку и не добившись нужных показаний, расстреляли.

Дочь врага народа

В ТЕАТРЕ Пилявской приказали написать заявление об уходе по собственному желанию. «Это все, что мы можем для вас сделать», — сказал ей директор. Однако Станиславский отказался завизировать заявление актрисы, тем самым оградив ее от неизбежных репрессий. В честь очередного юбилея МХАТа она даже получила звание заслуженной артистки, что было почти невозможным для «дочери врага народа».

«И это после того, как я фактически предала Станиславского, — рассказывала в конце жизни Пилявская корреспонденту «Театральной жизни». — Это, поверьте, печальная история. Больного Константина Сергеевича фактически изолировали его приближенные. К нему не допускали даже «стариков». А он, феноменальный выдумщик, убедил себя, что его покинули лучшие друзья и ученики. «Меня предали, — говорил он мне. — Но вы? Почему вы не используете мой опыт? Я же могу помочь вам. Почему вы не приходите ко мне учиться? Дайте мне слово, что вы придете ко мне». Я дала слово и, конечно, не сдержала обещания».

Пилявская до конца дней переживала из-за своего, как ей казалось, предательства. Вообще жизнь Софьи Станиславовны, несмотря на видимость благополучия — высокие награды, звания, роли, счастливой никак не назовешь. Потеряв мужа (он умер, едва переступив порог квартиры Ольги Леонардовны Книппер-Чеховой, за несколько минут до наступления 1954 г., ему было 48 лет), а через несколько лет и мать, она жила лишь театром и Школой-студией, в которой начала преподавать сразу после смерти мужа.

Друзей с каждым годом оставалось все меньше и меньше. Ушли Иван Москвин, Василий Качалов, Ольга Леонардовна, дружбой с которой актриса очень гордилась (вдова Чехова незадолго до смерти именно ей поручила постирать смертную рубаху Антона Павловича).

В конце жизни Пилявская осталась совсем одна. Иногда принимала приглашение сняться в кино. Режиссер Михаил Казаков рассказывал мне, что только Пилявской удалось спасти фильм "Покровские ворота", где она сыграла роль тетушки Костика. Одного ее звонка председателю Гостелерадио Лапину оказалось достаточно, чтобы картину, которую до этого чуть ли не собирались запретить и уничтожить, показали по телевидению.


Но в кино актриса снималась редко, ведя жизнь затворницы: дом- Школа-студия МХАТ. Наверное, только тогда ей стала понятна излюбленная фраза Книппер-Чеховой, часто повторяемая ею в последние годы: «Мне стыдно жить. Все ушли, одна я для чего-то живу…»