МОЯ КНИГА- ЛИДЕР ПРОДАЖ В МОСКВЕ

В день рождения Пушкина так приятно сообщить, что моя новая книга "Вера Прохорова. Четыре друга на фоне столетия" вот уже 31 день является лидером продаж в главном книжном магазине Москвы - "Торговом Доме Книги "Москва" на Тверской.
А вообще, книгу можно купить уже всюду- от Тверской в Москве и Невского в Питере до Женевы и Нью-Йорка.
Ну и на ozon'е в интернете, конечно.

Такими словами она начинается:

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Эти записи я начал делать в 1999 году.

Поначалу хотел просто сделать очерк для газеты.

Но потом понял, что из монологов моей собеседницы может получиться настоящая биография ХХ века.

В этой книге много действующих лиц: Борис Пастернак и Михаил Булгаков, Константин Станиславский и Марина Цветаева, знаменитый профессор Московской консерватории Генрих Нейгауз и сталинский нарком Ежов, Юрий Нагибин и Белла Ахмадулина, художники Валентин Серов и Роберт Фальк, академик Андрей Сахаров и министр культуры Екатерина Фурцева и многие другие - великие и не очень - персонажи. 

Но главных героев всего двое - Вера Ивановна Прохорова, удивительная женщина, чья судьба пропустила через себя все коллизии и трагедии ушедшего столетия.

И пианист Святослав Рихтер, чья жизнь оказалась неразрывно связана с Верой Ивановной.

Знаменитый пианист Генрих Нейгауз, учитель и друг Рихтера, в одном из своих писем Рихтеру писал: «Мне бы следовало лет пятьдесят писать, «набивая руку», чтобы написать о тебе хорошо и верно».

Я осмелился поставить точку в этой книге через одиннадцать лет...

                                  * * *

Святослав Рихтер жил не один .

Камерная певица Нина Дорлиак стала для пианиста гражданской супругой. Но самым близким человеком для Рихтера на протяжении почти шести десятилетий оставалась Вера Прохорова.

Может, потому, что познакомились они, когда Светик, как его называла Вера Ивановна, только-только приехал в Москву. И все у них еще было впереди - у Рихтера слава и плата за свой великий талант, а у Прохоровой - годы лагерей, потом освобождение, работа в институте иностранных языков и дружба со Светиком.

ВИПа (так, по инициалам имени, отчества и фамилии ее называют близкие люди) всю жизнь прожила одна. И Рихтер неизменно приходил в ее маленькую комнату на улице Фурманова, а затем в такую же небольшую, правда, уже отдельную квартирку в Сивцевом Вражке.

Меня с Верой Ивановной познакомил друг.

«Випа дружила с Рихтером и хочет тебе рассказать о нем. Может, ты потом что-нибудь напишешь».

                                               * * *

Вере Ивановне действительно было что рассказать. И, как оказалось, не только о Рихтере.

Когда зимой 1999 года я только перешагнул порог дома Прохоровой, мне вспомнилось точное, не потерявшее с годами яркости из-за, возможно, чрезмерной красоты и образности, высказывание Виктора Шкловского.

Знаменитый писатель в свое время сравнил дверь квартиры Лили Брик с обложкой книги, которую ему посчастливилось приоткрыть.

Впервые придя к Вере Ивановне, я еще не знал, какими удивительными историями предстоит наполниться моей жизни.

Но сразу почувствовал, что произошла Встреча, о которой можно только мечтать.

Слушая и записывая монологи своей собеседницы, я удивлялся только первое время. А потом, привыкнув к тому, что Прохорова видела и знала едва ли не всех выдающихся людей прошлого века (со знаковыми же фигурами века позапрошлого она была связана родственными узами), я уже просто приходил и предлагал: «А давайте сегодня поговорим о Пастернаке». И Вера Ивановна тут же откликалась на мою просьбу и начинала свой рассказ.

Иногда я действовал наудачу, спрашивал: «А вы видели Булгакова?»

И получал в ответ невозмутимое: «Ну как же, мы ведь были соседями».

И далее следовал монолог о писателе и его жене, с которой, как оказалось, Вера Ивановна тоже была в хороших отношениях.

                                         * * *

Мы регулярно встречались с Верой Ивановной, я записывал ее воспоминания.

Иногда я ловил себя на желании поправить Прохорову, мол, официально считается, что то, о чем она говорит, обстояло совсем по-другому.

Но вовремя одергивал себя. В конце концов, я об этом читал в книге, а Прохорова видела своими глазами или, по меньшей мере, слышала от тех, кто видел.

И потом, мы ведь не писали с ней учебник истории.

Скорее, у нас получалась «книга судеб». О которых Вера Ивановна рассказывала то, что знала. И то, что могла знать только она.

                                          * * *

Она никогда не была замужем.

Но и одна, кажется, бывала не часто – то и дело к ней забегал кто-нибудь из студентов или родственников.

Однажды я застал у Прохоровой ее двоюродную внучку. Улучив момент, когда хозяйка отлучилась на кухню - каждый раз она настойчиво требовала, чтобы наши разговоры сопровождались чаепитием, внучка неожиданно и, как мне показалось, даже с какой-то злобой произнесла: «О Рихтере, значит, расспрашиваете? А вы знаете, что он сломал моей бабушке жизнь? Потому что самое ценное, что было в ее жизни - это открытки, чемодан с которыми лежит под ее кроватью?!»

В этот момент в комнату вернулась Вера Ивановна.

Внучка, не желая продолжать начатую тему, убежала по каким-то своим делам. И больше наши пути с ней не пересекались.

 Но я ее слова запомнил. Тем более, что, как оказалось, она сказала правду - открытками Рихтера Вера Ивановна действительно дорожила.

                                         * * *

Я приходил к Вере Ивановне много раз.

Перед тем, как начать разговор, мы неизменно собирались выпить чаю. Расставляли чашки, раскладывали конфеты, пирожные, и, налив в электрический чайник воду, включали его.

Но почти никогда до чая не доходило. Потому что только открыв мне дверь, Прохорова едва ли не сразу начинала что-то рассказывать.

И, кажется, полностью переносилась в свое прошлое.

Как-то она заметила: «Я ведь пережила всех, о ком вспоминаю. Нет ни Светика Рихтера, ни Бориса Леонидовича, ни Зины, ни Юры Нагибина, ни Роберта Рафаиловича. Пустота вокруг. А я, как ни странно, жива. Может, для того, чтобы успеть рассказать о них то, что могу вспомнить только я?»

И она вспоминала.

Чашку с уже остывшим и ставшим иссиня черным от забытого в ней пакетика с заваркой чая Вера Ивановна замечала только через пару часов.

Я же и вовсе вспоминал о том, что мы вроде как собирались пить чай и даже условились, что в этот раз сделаем это с черничным пирогом, уже на улице, когда, словно боясь расплескать доверенную мне тайну, бежал домой к письменному столу...

                                      * * *

Вера Ивановна оказалась неповторимой рассказчицей.

Когда мы только познакомились, ей уже был 81 год. Достойный возраст для человека с прекрасной памятью и завидным чувством юмора.

Но и за те десять лет, в течении которых мы делали эту книгу, она, кажется, почти не изменилась.

То же поразительное внимание к деталям судеб своих великих совеременников, цепкость памяти и ироничное отношение к себе.

Во время одной из наших встреч ей по телефону позвонил кто-то из племянниц.

Узнав тему нашей беседы (мы говорили об отречении Николая Второго и роли, которую в этом сыграл двоюродный дед Прохоровой), девушка строго, как мне показалось, поправила неточность Веры Ивановны в датах.

Та виновато улыбнулась и произнесла в трубку: «Да, я оговорилась. Но белые медведи склероза, о которых ты подумала, еще только на пути ко мне».

                                   * * *

После того, как Прохоровой исполнилось 90 лет, мне стало страшно набирать номер ее домашнего телефона.

Я боялся, что мне просто не ответят. Или трубку возьмет уже совсем другой человек.

И как же я был счастлив, когда Вера Ивановна поднимала трубку и своим ставшим для меня уже родным голосом привычно произносила скороговоркой: «Але-але-але».

На вопрос о том, как она себя чувствует, отвечала: «Все еще жива, как ни странно».

А узнав о том, что я звоню из Грузии, где сейчас уже жарко, интересовалась: «Я надеюсь, только в плане температуры?»

Когда я приезжал в Москву, мы снова встречались.

Привычно ставили чайник и так же традиционно о нем забывали.

Я приносил с собой диктофон и чистую тетрадь, в которой было записано только два слова - имя и фамилия очередного великого знакомого Прохоровой.

Каждый раз, слушая ее, я понимал, что Вера Ивановна - это мой клад.

И моя книга...

 Игорь Оболенский

Вторая жизнь Пастернака

http://versia.ru/articles/2011/aug/08/vtoraya_zhizn_pasternaka

ПОЛНАЯ ВЕРСИЯ:

Это случилось в 1931 года.

Борис Пастернак, самый известный советский поэт того времени, неожиданно принял решение на несолько месяцев уехать из Москвы. Вместе с ним из столицы исчезла и жена знаменитого пианиста Генриха Нейгауза Зинаида Николаевна.

Причина столь внезапного отъезда заключалась в делах сердечных. Пастернак влюбился так, как не любил никогда. И 80 лет назад в его жизни начался самый страстный, самый трепетный роман, который он сам считал «вторым рождением».

Их знакомство, по большому счету, было случайным. Зинаида Нейгауз никогда не была поколонницей поэта Пастернака, его стихи казались ей какими-то непонятными. И вообще, планы на поэта имела ее подруга Ирина Асмус, которая, на свою беду, и представила молодых людей друг другу.

Но Борис Леонидович понял, что он встретил женщину, которую ни за что не должен упустить. Кому как не ему, одному из самых гениальных сочинителей двадцатого столетия, было знать, как важно иметь рядом с собой человека, ради которого хочется не просто творить. Хочется жить.

Так получилось, что над этой статьей я работал в Грузии, где, собственно, и протекал роман Бориса Леонидовича и Зинаиды Николаевны. Мало того, писал я об отношениях Пастернака и его второй жены в Кобулети - аккурат том месте, где в августе 1931 года отдыхали влюбленные.

Увы, никого из живых свидетелей того приезда великого поэта тут не осталось. Но почувствовать, что же ощущал влюбленный Пастернак, прогуливаясь по кобулетской набережной, я попытался. Как и попробовал понять, каким же человеком на самом деле была Зинаида Николаевна.

Ничего, наверное, не бывает случайным. Ибо зайдя в один из местных книжных магазинов, я увидел сборник писем Пастернака к жене, объединенный в одну книгу с воспоминаниями самой Зинаиды Николаевны.

Я сидел у моря, где на тех же самых камнях восемьдесят лет назад сидели герои этого рассказа, читал их переписку и понимал, каким трудом и каким наслаждением были их истинные отношения. Недаром когда через год после смерти Пастернака у Зинаиды Николаевны случился инфаркт, писатель Корней Чуковский заметил, что в этом нет ничего удивительного. Странно другое-  что этот инфаркт не случился раньше.

Это были удивительные отношения. Через которые по-другому открывается Пастернак - становится ближе, роднее и понятнее. Недаром говорят, что о поэте можно многое сказать, узнав личность женщины, пребывающей рядом с ним. Чем не повод поговорить о Зинаиде Николевне Пастернак? Тем более, что о ней известно до обидного и непростительно мало.

«Несмотря на то, что Зинаида ушла к Пастернаку, это не разрушило ее отношений с Нейгазуом, бывшим отцом ее двух сыновей, -вспоминает Вера Прохорова, племянница второй жены Генриха Нейгауза. - Пастернаки жили в Переделкино и мы с Генрихом Густавовичем не раз ездили к ним в гости.

Не смею сказать, что дружила с Борисом Леонидовичем, но несколько раз мы встречалась. Запомнилось ощущение его невероятной детской наивности в сочетании с глубинной мудростью и добротой.

Зинаида Николаевна была прекрасна загадочной суровой красотой. А еще была отличной хозяйкой. У Бориса Леонидовича, а он любил порядок, всегда был вкусный стол, такого замечательного борща я больше нигде не ела».

Недаром совместная жизнь Бориса Леонидовича и Зинаиды Николаевны началась у моря – такими же то грозно бушующими, то ласково плещущимися были и их отношения.

Спустя десять лет после «бегства» в Грузию, в августе 1941 года, когда Зинаида находилась в эвакуации, Пастернак писал, что остался в Переделкино совсем один и его навещают лишь Нейгауз и Милица Сергеевна.

 «Я их очень люблю, они очень милы, но чужды мне в том главном отношении, в котором ты, как я, и так мне близка... Когда тебе не пишут, ты бушуешь, что тебя все забыли, а когда тебе говорят, что ты любушка и Ляля и что без тебя жить нельзя, ты досадуешь, что это только чувства, а не гонорар за несколько газетных фельетонов. Я страшно скучаю по тебе и почти плачу, когда пишу это..»

Первая встреча Пастернака и Зинаиды Нейгауз в 1927 году. Когда поэт провел у Зинаиды первую ночь, она на следующее же утро написала письмо мужу, который был на гастролях. Потом Зинаиде Николаевне рассказали, что ее письмо передали Нейгаузу прямо перед концертом. И во время выступления пианист вдруг закрыл крышку рояля и заплакал.

Нейгуз вернулся в Москву, у них состоялось объяснение и Зинаида Николаевна пообещала, что останется с ним. «Увидев его лицо, я поняла, что поступила неправильно не только в том, что написала, но и в том, что сделала».

Но и Пастернак отступать не собирался. «Он писал большие письма по пять-шесть страниц, и все больше и больше покорял меня силой своей любви и глубиной интеллекта», - вспоминала Зинаида Николаевна в конце жизни.

Мучительный треугольник, в котором очутились влюбленные, разрешился летом 1931 года. Тогда-то Пастернак и привез Зинаиду Николаевну сюда, в Кобулети, где я пишу эти строки. Решение было принято и Зинаида Нейгауз вскоре стала Зинаидой Пастернак.

В 1937 году у Пастернаков родился сын Леонид. Беременность Зинаиды Николаевны выпала на страшные дни набирающего обороты террора. Она вспоминала, как в один из дней к ним домой приехал «собиратель» писательских  подписей под письмом с одобрением смертного приговора врагам народа Тухачевскому и Якиру.

«Первый раз я увидела Борю рассвирипевшим. Он чуть не с кулаками набросился на приехвашего, хотя тот ни в чем не был виноват, и кричал: «Чтобы подписать, надо этих людей знать и знать, что они сделали. Мне же о них ничего не известно, я им жизни не давал и не имею права ее отнимать. Жизнью людей должно распоряжаться государство, а не частные граждане. Товарищ, это не контрамарки в театр подписывать, я ни за что не подпишу!». Я была в ужасе и умоляла его подписать ради нашего ребенка. На это он мне сказал: «Ребенок, который родится не от меня, а от человека с иными взглядами, мне не нужен, пусть гибнет».

В итоге, правда, подпись Пастернака в опубликованном в газете письме все равно появилась. Без его ведома. А вскоре родился и сын Леонид. Он прожил всего 39 лет и скончался в 1976 году.

За несколько дней по Победы умер сын Зинаиды Николаевны от Нейгауза. Да и сама она выглядела настолько плохо, что жена Асмуса Ирина Сергеевна, та самая, которая, собственно и имела виды на Пастернака в 1925 году, даже предложила Зинаиде Николаевне написать завещание, согласно которому воспитанием Лени после ее смерти займется именно Ирина Сергеевна. Так как Пастернак, говорила Асмус, обязательно снова женится и ему будет не до ребенка. Зинаида Николаевна никакого завещания писать не стала. А потом и вовсе не сдержалась и ответила Асмус, что еще вопрос - кто раньше умрет.

«Эта фраза мучает меня по сей день. В сентябре они (Асмусы- ИО) уехали в Коктебель, оттуда приехали в начале ноября, а в декабре Ирины Сергеевны не стало, она умерла от рака крови».

Ну а волны личной жизни Пастернаков продолжали бушевать. В 1948 году в окружении Пастернаков появился новый человек- секретарша Константина Симонова Ольга Ивинская. Зинаида Николаевна так вспоминала об Ивинской: «Она сообщила, что вдова, ее муж повесился и у нее вдое детей: старшей девочке двенадцать лет, а мальчику пять. Наружностью она мне понравилась, а манерой разговаривать – наоборот. Несмотря на кокетство, в ней было что-то истерическое. Она очень заигрывала в Борей».

О том, что у мужа отношения с Ивинской Зинаида Николаевна не только знала, но и по-своему оправдывала их.

«У меня было чувство вины, и до сих пор я считаю, что я во всем виновата. Моя общественная деятельность в Чистополе и в Москве затянула меня с головой, я забросила Борю, он почти всегда был один, и еще одно интимное обстоятельство, которое я не могу обойти, сыграло свою роль. Дело в том, что после потрясшей меня смерти Адика мне казались близкие отношения кощунственными, и я не всегда могла выполнить обязанности жены. Я стала быстро стариться и, если можно так выразиться, сдала свои позиции жены и хозяйки».

Но самый сложный период у Пастернаков наступил после того, как случился мировой триумф Бориса Леонидовича – он стал лауреатом Нобелевской премии.

«Как-то Зинины именины совпали со страшным разгромом, начавшимся после присуждения Борису Леонидовичу Нобелевской премии, - продолжает рассказ Вера Прохорова. - Как его только не называли в газетах, фраза «лягушка в болоте» была самой безобидной.

А приглашения на именины гостям уже были разосланы. Многие артисты Художественного театра его получили, Борис Леонидович был очень дружен с этим театром. И все они звонили потом Генриху Густавовичу и по-разным причинам - то жена заболела, то что-то еще - отказывались от приглашения. В результате в Переделкино не приехал никто. Первая жена композитора Прокофева позвонила и прямо сказала: «Я не могу рисковать жизнью своих сыновей».

Тогда-то Нейгауз и предложил мне поехать вместе с ним. Я пыталась отказаться, меня же не приглашали. Но Генрих Густавович успокоил: «Не беспокойся, сегодня никого там не будет». И точно, вместо 15-ти приглашенных за столом сидели только мы, дети Пастернака и еще кто-то из консерватории. Я запомнила те именины.

Стоял был расположен буквой «П». Пили коньяк, который был налит в специальные графинчики. Готовила домработница, вышколенная Зиной. Она ненавидела Зинаиду Николаевну и обожала Бориса Леонидовича.

Пастернак, одетый в свою серенькую куртку, то и дело подходил к окну и говорил: «Зиночка, по-моему машина остановилась у нашей калитки». На что Зинаида Николаевна отвечала: «Дура-а-к, да кто к тебе приедет сегодня!» Она ему говорила все, что думала. Ни о каком почтении и речи не шло! Когда он читал ей свои произведения, могла сказать: «Ты больше бы про людей писал, все лучше было!»

Когда началась травля Пастернака после выхода «Доктора Живаго» за границей, Зина ему откровенно говорила: «Ну, теперь с хотя бы видимым благополучием покончено. Тебя и печатать больше не будут». Так что, можно сказать, в какой-то мере она его еще и попрекала. Но любовь есть любовь.

Она была очень хорошая хозяйка. В доме были, конечно, помощницы. Но следила за всем Зинаида Николаевна - когда завтрак накрывать, когда ужин подавать. Домработницы ее боялись.

У нее в доме был тот порядок, который требовался Борису Леонидовичу. Он очень любил аккуратность. Я была в его кабинете на втором этаже: полки с книгами, рукописи и все в идеальном порядке.

Пастернак любил Зину. Сердцу же не прикажешь...

Как-то я пришла, а у него были журналисты. Зинаида Николаевна обратилась ко мне с просьбой: «Вера, вы будете мне переводить, мало ли что он скажет». Борис Леонидович же хорошо говорил на немецком и она не могла понимать беседу.

Помню, корреспонденты спрашивают его: «Вы читаете газеты?» Пастернак отвечает: «Нет, это моя жена читает». И он был искренен, а не потому что чего-то боялся. Он действительно не читал газет. Я даже не могу представить Бориса Леонидовича с газетой. Он жил своим миром, хотя, конечно, понимал, что происходит в стране.

Зинаида Николаевна тут же меня спрашивает, что он сказал. Я перевела. «Правильно, все точно, - кивнула она. - Он не читает, а я все читаю про нашу жизнь. Так, что еще он сказал?»

На словах она любила советскую власть, говорила, что Сталина надо уважать. Хотя в душе, наверное, все это терпеть не могла»...

Зинаида Пастернак пережила мужа на несколько лет. Причиной ее смерти тоже стал рак легких.

В такой разной и одновременно схожей жизни Бориса Леонидовича и Зинаиды Николаевны даже конец оказался одинаковым.